Неточные совпадения
Разумеется, невеста явилась, Аркадий Иванович прямо сообщил ей, что
на время должен по одному весьма важному обстоятельству
уехать из Петербурга, а потому и принес ей пятнадцать тысяч рублей серебром в разных билетах, прося принять их от него в виде подарка, так как он и давно собирался подарить ей эту безделку пред свадьбой.
Штольц не приезжал несколько лет в Петербург. Он однажды только заглянул
на короткое
время в имение Ольги и в Обломовку. Илья Ильич получил от него письмо, в котором Андрей уговаривал его самого ехать в деревню и взять в свои руки приведенное в порядок имение, а сам с Ольгой Сергеевной
уезжал на южный берег Крыма, для двух целей: по делам своим в Одессе и для здоровья жены, расстроенного после родов.
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он
уехал, вернулась опять в спальню. Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое
время, когда она выходила в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и
на которые она одна могла ответить: что надеть детям
на гулянье? давать ли молоко? не послать ли за другим поваром?
После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости. В три часа и она
уехала, обещаясь приехать к обеду. Алексей Александрович был в министерстве. Оставшись одна, Анна дообеденное
время употребила
на то, чтобы присутствовать при обеде сына (он обедал отдельно) и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть и ответить
на записки и письма, которые у нее скопились
на столе.
Но в это самое
время вышла княгиня.
На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб
уехать незаметно.
«Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас. — Она вынула часы и посмотрела
на них. — Но как он мог
уехать, оставив меня в таком положении? Как он может жить, не примирившись со мною?» Она подошла к окну и стала смотреть
на улицу. По
времени он уже мог вернуться. Но расчет мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он
уехал, и считать минуты.
— Срок платежа кончается в июне, значит, к этому
времени ты купишь эти векселя от лица Лидии Муромской. Так? Ну, а теперь простимся, завтра я
уезжаю, недельки
на полторы.
А в городе все знакомые тревожно засуетились, заговорили о политике и, относясь к Самгину с любопытством, утомлявшим его, в то же
время говорили, что обыски и аресты — чистейшая выдумка жандармов, пожелавших обратить
на себя внимание высшего начальства. Раздражал Дронов назойливыми расспросами, одолевал Иноков внезапными визитами, он приходил почти ежедневно и вел себя без церемонии, как в трактире. Все это заставило Самгина
уехать в Москву, не дожидаясь возвращения матери и Варавки.
Я перепугался: бал и обед! В этих двух явлениях выражалось все, от чего так хотелось удалиться из Петербурга
на время, пожить иначе, по возможности без повторений, а тут вдруг бал и обед! Отец Аввакум также втихомолку смущался этим. Он не был в Капштате и отчаивался уже быть. Я подговорил его
уехать, и дня через два, с тем же Вандиком, который был еще в Саймонстоуне, мы отправились в Капштат.
Встречаешь европейца и видишь, что он приехал сюда
на самое короткое
время, для крайней надобности; даже у того, кто живет тут лет десять, написано
на лице: «Только крайность заставляет меня томиться здесь, а то вот при первой возможности
уеду».
Алеша, выслушав приказание отца, которое тот выкрикнул ему из коляски,
уезжая из монастыря, оставался некоторое
время на месте в большом недоумении.
Ревнивец чрезвычайно скоро (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например, уже доказанную почти измену, уже виденные им самим объятия и поцелуи, если бы, например, он в то же
время мог как-нибудь увериться, что это было «в последний раз» и что соперник его с этого часа уже исчезнет,
уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место, куда уж больше не придет этот страшный соперник.
— И я тоже подумал тогда, минутку одну, что и
на меня тоже рассчитываете, — насмешливо осклабился Смердяков, — так что тем самым еще более тогда себя предо мной обличили, ибо если предчувствовали
на меня и в то же самое
время уезжали, значит, мне тем самым точно как бы сказали: это ты можешь убить родителя, а я не препятствую.
Так он очищался и поднимался несколько раз; так это было с ним в первый раз, когда он приехал
на лето к тетушкам. Это было самое живое, восторженное пробуждение. И последствия его продолжались довольно долго. Потом такое же пробуждение было, когда он бросил статскую службу и, желая жертвовать жизнью, поступил во
время войны в военную службу. Но тут засорение произошло очень скоро. Потом было пробуждение, когда он вышел в отставку и,
уехав за границу, стал заниматься живописью.
На другой день условие домашнее было подписано, и, провожаемый пришедшими выборными стариками, Нехлюдов с неприятным чувством чего-то недоделанного сел в шикарную, как говорил ямщик со станции, троечную коляску управляющего и
уехал на станцию, простившись с мужиками, недоумевающе и недовольно покачивавшими головами. Нехлюдов был недоволен собой. Чем он был недоволен, он не знал, но ему все
время чего-то было грустно и чего-то стыдно.
Бабушка немного успокоилась, что она пришла, но в то же
время замечала, что Райский меняется в лице и старается не глядеть
на Веру. В первый раз в жизни, может быть, она проклинала гостей. А они уселись за карты, будут пить чай, ужинать, а Викентьева
уедет только завтра.
— Боже сохрани! — перебила Вера, вздрогнув, — если ей скажет кто-нибудь другой, а не мы сами… Ах, скорее бы!
Уехать мне разве
на время!..
В юности он приезжал не раз к матери, в свое имение, проводил
время отпуска и
уезжал опять, и наконец вышел в отставку, потом приехал в город, купил маленький серенький домик, с тремя окнами
на улицу, и свил себе тут вечное гнездо.
— Оставим это. Ты меня не любишь, еще немного
времени, впечатление мое побледнеет, я
уеду, и ты никогда не услышишь обо мне. Дай мне руку, скажи дружески, кто учил тебя, Вера, — кто этот цивилизатор? Не тот ли, что письма пишет
на синей бумаге!..
Это было самое прибыльное занятие, и за летнее
время ученики часто обеспечивали свое существование
на целую зиму. Ученики со средствами
уезжали в Крым,
на Кавказ, а кто и за границу, но таких было слишком мало. Все, кто не скапливал за лето каких-нибудь грошовых сбережений, надеялись только
на продажу своих картин.
У француженки не было налицо брата Чернова, убившего
на дуэли Новосильцева и убитого им; ее уговорили
уехать из Петербурга, его — отложить до поры до
времени свое намерение.
Около того
времени, как тверская кузина
уехала в Корчеву, умерла бабушка Ника, матери он лишился в первом детстве. В их доме была суета, и Зонненберг, которому нечего было делать, тоже хлопотал и представлял, что сбит с ног; он привел Ника с утра к нам и просил его
на весь день оставить у нас. Ник был грустен, испуган; вероятно, он любил бабушку. Он так поэтически вспомнил ее потом...
Уехав из Вятки, меня долго мучило воспоминание об Р. Мирясь с собой, я принялся писать повесть, героиней которой была Р. Я представил барича екатерининских
времен, покинувшего женщину, любившую его, и женившегося
на другой.
Через некоторое
время он
уехал на Кавказ и исчез.
Муж мой умер от шампанского, — он страшно пил, — и
на несчастье я полюбила другого, сошлась, и как раз в это
время, — это было первое наказание, удар прямо в голову, — вот тут
на реке… утонул мой мальчик, и я
уехала за границу, совсем
уехала, чтобы никогда не возвращаться, не видеть этой реки…
Вот он выбрал
время, как хозяин
уехал; пошел после обеда за аул
на гору, — хотел оттуда место посмотреть. А когда хозяин
уезжал, он приказал малому за Жилиным ходить, с глаз его не спускать. Бежит малый за Жилиным, кричит...
В конце зимы Василий Назарыч
уехал на свои прииски, и в бахаревском доме наступила особенно тяжелая пустота: не было Надежды Васильевны, не было Кости. Виктор Васильич притих, — вообще царило очень невеселое настроение. Процесс Виктора Васильича приближался, и Веревкин
время от
времени привозил каких-то свидетелей и все допрашивал Виктора Васильича. Раз, когда Веревкин хотел ехать домой, Виктор Васильич остановил его...
Через день Привалов опять был у Бахаревых и долго сидел в кабинете Василья Назарыча. Этот визит кончился ничем. Старик все
время проговорил о делах по опеке над заводами и ни слова не сказал о своем положении. Привалов
уехал, не заглянув
на половину Марьи Степановны, что немного обидело гордую старуху.
Где добыть денег к этому
времени, чтобы по самому последнему зимнему пути
уехать на прииски?
Лоскутов
уезжал на прииски только
на несколько дней. Работы зимой были приостановлены, и у него было много свободного
времени. Привалов как-то незаметно привык к обществу этого совершенно особенного человека, который во всем так резко отличался от всех других людей. Только иногда какое-нибудь неосторожное слово нарушало это мирное настроение Привалова, и он опять начинал переживать чувство предубеждения к своему сопернику.
Судя по очень малому числу крестьян, — их только 19, — нужно заключить, что каждый хозяин сидит
на участке столько
времени, сколько нужно ему для получения крестьянских прав, то есть права бросить хозяйство и
уехать на материк.
Вообще, продукты своего хозяйства поселенец продает очень охотно, даже в ущерб своему здоровью, так как, по его соображениям, деньги ему нужнее здоровья: не скопивши денег, не
уедешь на материк, а наесться досыта и поправить здоровье можно будет со
временем,
на воле.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился в Вольск. Выстроил там лучший дом в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать все в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо дома ни шел, ни ехал, — все бы
время на него любовался и,
уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
И зачем она так упорно домогалась, чтоб
уехал я
на то
время, как станет она сражаться?..
— Хоть бы
уехать куда
на недолгое
время, — сказал Василий Борисыч.
— Помнишь, матушка Манефа тогда в Шарпан
уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела
на время отлучки. Он в тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
— Что ж? Вы человек вольный, где хотите, там и живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас не держит, — проговорила Дуня. — Я вовсе
на вас не сердилась, и уж довольно
времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы
уехали. Да и с какой стати стала бы я сердиться
на вас?
Катенька Кислова с отцом в город
уехали. Стосковалась по ней больная мать, просила хоть
на короткое
время побывать у нее. Не хотелось Катеньке ехать, но, делать нечего, — скрепя сердце рассталась с Варенькой и Дуней. Со слезами проводила ее Варенька, сдержанно простилась Дуня.
Всем сердцем любившего ее отца видела редко — то по делам, бывало,
уедет он
на долгое
время, то день-деньской возится с прядильнями и лесной пристанью, то по-своему расправляется с приказчиками и рабочими.
— Да, попробуй-ка пальцем тронуть Прасковью Патаповну, — охая, промолвил Василий Борисыч. — Жизни не рад будешь. Хоть бы
уехать куда, пущай ее поживет без мужа-то, пущай попробует, небойсь и теперь каждый вечер почти шлет за мной: шел бы к ней в горницу. А я без рук, без ног куда пойду, с печки даже слезть не могу. Нет уж,
уехать бы куда-нибудь хоть бы
на самое короткое
время, отдохнуть бы хоть сколько-нибудь.
— Ничего, привык. Я, тетенька, знаешь ли, что надумал. Ежели Бог меня помилует, уйду, по просухе, в пустынь
на Сульбу [Сольбинская пустынь, если не ошибаюсь, находится в Кашинском уезде, Тверской губернии. Семья наша
уезжала туда
на богомолье, но так как я был в то
время очень мал, то никаких определенных воспоминаний об этом факте не сохранил.] да там и останусь.
Однако ж при матушке еда все-таки была сноснее; но когда она
уезжала на более или менее продолжительное
время в Москву или в другие вотчины и домовничать оставался отец, тогда наступало сущее бедствие.
Корш был человек с большой семьей, женатый во второй раз
на русской француженке Денизе Андреевне, добродушной и оригинальной, но весьма некрасивой женщине, с которой у меня очень скоро установился простой и веселый тон. Она приглашала меня запросто обедать и была всегда оживлена, особенно в отсутствие Корша, который куда-то
уезжал за то
время, когда я был сотрудником, уж не помню — в Москву или за границу.
Он куда-то
уехал защищать и был уже в это
время"знаменитость"с обширной практикой, занимал большую квартиру, держал лошадей и имел секретаря из студентов его
времени, беседа с которым и показала мне, что я уже не найду в Урусове того сотрудника"Библиотеки для чтения", который ночевал у меня
на диване в редакции и с которым мы в Сокольниках летом 1866 года ходили в лес"любить природу"и читать вслух"Систему позитивной философии"Огюста Конта.
Как я сейчас сказал, в это
время меня не было в России. И в Париже (откуда я
уехал после смерти Герцена в январе 1870 года) я не мог еще видеть Лаврова. Дальнейшее наше знакомство относится к тем годам Третьей республики, когда Лавров уже занял в Париже как вожак одной из революционных групп видное место после того, как он издавал журналы и сделал всем характером своей пропаганды окончательно невозможным возвращение
на родину.
Через три недели он
уехал… Первое
время мне показалось, что в гимназии точно сразу потемнело… Помня наш разговор
на улице, я подправил, как мог, свои математические познания и… старался подтянуть свою походку…
Короткая фраза упала среди наступившей тишины с какой-то грубою резкостью. Все были возмущены цинизмом Петра, но — он оказался пророком. Вскоре пришло печальное известие: старший из сыновей умер от раны
на одном из этапов, а еще через некоторое
время кто-то из соперников сделал донос
на самый пансион. Началось расследование, и лучшее из училищ, какое я знал в своей жизни, было закрыто. Старики ликвидировали любимое дело и
уехали из города.
В этот день мой отец, тетушка Татьяна Степановна и тетушка Александра Степановна, которая
на то
время у нас гостила,
уехали ночевать в Неклюдово, чтобы встретить там в храме Божием Светлое Христово воскресенье.
Когда стало приближаться Крещенье, которое было в то же
время днем рождения моей матери, то мать сказала один раз, разговаривая с Александрой Ивановной в присутствии Прасковьи Ивановны, которая играла с моим отцом в пикет, что очень бы желала
на шестое число куда-нибудь
уехать, хоть в Старое Багрово.
Вместо радости, что я хоть
на время уезжаю из Чурасова и увижу новый богатый город, о котором много наслышался, я чувствовал, что сердце мое разрывалось от горя.